?

Log in

No account? Create an account

Предыдущее | Следующее

Если бы я была другого пола и жила в другую эпоху, я была бы даже не рыцарем (кто бы мне такую честь доверил), а пажом этой Прекрасной Дамы:
http://forbes.ua/woman/1348914-olga-sedakova-zachem-cheloveku-allegria

Ольга Седакова: «Зачем человеку allegria»
Ольга Седакова — один из самых значительных поэтов современности. До 1989 года ее стихи, критику, филологические работы не публиковали. О них говорили: «заумные», «религиозные», слишком «книжные».


В какой-то степени цензоры были правы. Седакова – человек книжной культуры, у ее творчества глубокие корни – слишком глубокие для одномерного строителя социализма. Кандидат филологических наук, доктор богословия, лауреат множества литературных премий (российской – Александра Солженицына, итальянской – Данте Алигьери), офицер ордена Искусств и Литературы Французской Республики. А еще она продолжатель высокой интеллектуальной традиции Сергея Аверинцева, Дмитрия Лихачева, Владимира Бибихина.

В однокомнатной квартире на севере Москвы, где живут поэт и большой кот предположительно бенгальской породы, темновато и тихо. Книги, рабочий стол и фортепиано. Мы пьем кофе и начинаем разговор.

Если нужно было бы выбирать между карьерой и семьей, что бы вы выбрали?

Мне не пришлось выбирать. Я рано почувствовала призвание и решила, что буду поэтом, причем «великим поэтом», как я сообщила родителям и их гостям (что не вызвало особой радости, и за невоспитанность мне досталось). Это было важнее всего. Если бы я чувствовала, что что-то этому мешает, я бы, несомненно, от этого отказалась.

Когда я оканчивала школу, передо мной открывалась благополучная литературная карьера: мои детские стихи печатали, я побеждала в разных конкурсах. Естественно было бы поступать в Литературный институт – там готовят писателей. Но мне казалось, что образования я там не получу и лучше пойти на филологический в МГУ. При этом я не собиралась быть филологом. Я хотела знать языки: мне казалось, это ключ к образованию. Особенно привлекали классические. И еще мне хотелось какой-то общей – как бы сказать? – карты культурного мира, чтобы представлять, где какое явление располагается. У людей, которые учатся сами и много читают, этой ориентации обычно нет. И я уже тогда понимала, как это печально.

Есть распространенное мнение, что ученость вредит поэту, но невежество вредит больше. Мне хотелось «в просвещении стать с веком наравне». Уже в университете (в эти годы среди преподавателей были великие ученые) я увлеклась филологией, историей русского языка. И, в общем, стала в каком-то смысле профессионалом: автором книги о славянских древностях, составителем церковнославянского словаря (за него меня в этом году приняли в Амвросианскую академию).

События в моей жизни нанизывались на одну вертикаль: поэзии. Но это не карьера. Карьеры никакой у меня не было, скорее, была антикарьера. Я оставалась непубликуемым самиздатским автором вплоть до распада СССР. Так что выбирать мне пришлось бы не между семьей и карьерой, а между семьей и призванием. Многим, впрочем, и не приходится совершать такого выбора, они (и великие художники тоже) прекрасно соединяют семейную жизнь с призванием.

фото Сергей Мелихов

Вы хорошо говорите о друзьях – тепло, живо, захватывающе. Что для вас дружба?

Со школьных лет, наверное, мне всего важнее была эта близость – интеллектуальная, душевная. Она для меня в чем-то сильнее, чем кровные связи, «души высокая свобода», – как Ахматова назвала дружбу. Но к самым значительным людям в моей жизни я отнесла бы не только друзей, но и учителей. Мне необыкновенно счастливилось на учителей. По всем предметам, которые меня интересовали, это обычно были лучшие знатоки своего дела. Часто учителя потом превращались в друзей. Так произошло с С.С. Аверинцевым. Он был для меня учителем, в последние годы наши отношения скорее можно назвать дружбой.

Дружба – естественная среда творчества и свободной мысли. Друзья – это та реальность, с которой я соотношусь и когда что-нибудь делаю в одиночку (вообще-то я все делаю в одиночку). Я не думаю об отвлеченном читателе. Если я воображаю, «кто это будет читать», то думаю о ком-то конкретном. Много лет первым читателем стихов в моем уме был Аверинцев. Читателем прозы – В.В. Бибихин. Мне было важно знать, что они об этом скажут – или об этом. Впрочем, иногда я думаю: а как бы Данте вот к этому отнесся?
Мы общаемся дискретно и на ходу. Часто кажется, что люди разучились точно высказывать свои мысли.
Знаете, у меня, наоборот, складывается впечатление, что люди стали лучше выражать свои мысли с тех пор, как начали переписываться в электронном пространстве. Мне казалось, это умение было утрачено в 1980–1990-е, когда разговаривали по телефону, а письма и дневники писать перестали. Необходимость писать все-таки заставляет человека сосредоточиться хоть на миг, подбирая слова. Мне доставляет удовольствие видеть, как в беглом интернетовском письме формируется непосредственная, разговорная – и пристойная при этом – речь, которой прежде у нас не было.

Была казенная советская речь – а в интеллигентском быту стеб, ирония всех видов, словесные гримасы, которые особые щеголи еще пересыпали матерщиной. Мне это все было крайне неприятно. От постоянной иронии, пародирования, передергиваний классических цитат у меня уже что-то вроде аллергии. Ни слова в простоте. В ЖЖ и ФБ, мне кажется, складывается, наконец, какой-то общий язык – разговорно-письменный.

Какие женщины-инноваторы вам близки?

Из великих женщин XX века я бы назвала Симону Вейль, Мать Марию Скобцову, Ханну Арендт, Анну Ахматову, Надежду Мандельштам, Марину Цветаеву. В исторической дали – Хильдегарду из Бинг Ена (XII век): мистик, музыкант, поэт, ботаник, врач, богослов.

Что вы можете сказать о месте женщины в современном мире?

Знаете, мне трудно думать в этом гендерном ракурсе. Мне гораздо важнее индивидуальность. В современном мире есть такие зоны, где достоинство женщины действительно грубо унижено. Там это актуальнейшая задача.

Я не могла бы и, наверное, не хотела бы выделять ничего специфически женского в тех областях, которыми я занимаюсь. Мои любимые авторы, учителя в поэзии – Данте, Рильке, Пушкин, Мандельштам – принадлежат к сильному полу, и что же? Они мне ближе множества «сестер по несчастью».

Я была бы рада, если бы возникло ответное феминизму движение – за достоинство мужчины как человека чести, ответственного, готового на риск и жертву. Времена, когда само собой разумелось, что мужчина – опора общества, семьи и всего на свете, прошли невозвратно. Но то, что женщина теперь успешно берет на себя все эти ответственности, для современных мужчин – вызов, который еще нужно обдумать. Об инфантильности современного мужчины говорят везде – что в России, что в Италии. Он уже не муж, а как будто еще один ребенок у собственной жены. Не очень-то красивое положение.

Кто это движение мог бы организовать?

Может быть, как раз женщина? Классический миф о мужчине-рыцаре предполагает другую фигуру: Прекрасной Дамы. Она составила бы пару этому благородному, жертвенному и прекрасному рыцарю. Она должна бестрепетно отправлять своего рыцаря на смерть, как это было у трубадуров; всячески сопротивляться его любви; не снисходить к его почитанию. Иначе говоря: требовать, чтобы ради нее он превзошел себя. В конце концов, заказчиком «Божественной комедии» можно считать Беатриче. La belle Dame sans mersi – Прекрасная Дама, не знающая снисхождения. Но такого характера я что-то не представляю у современных женщин.

фото Сергей Мелихов

От гендерных вопросов – к Киеву и Аверинцеву. Вы часто выступаете с лекциями в Киево-Могилянской академии...

Не так часто, увы. Кроме общеисторического интереса, здесь еще и личный момент – мой давний друг Константин Борисович Сигов, создатель издательства «Дух и литера». Он много потрудился, чтобы Аверинцева знали, издавали, приняли в Киеве. Он открывал ему Киев, то же самое он проделывал и со мной. И Киев, и киевских людей. Часто ищут каких-то отвлеченных причин того, что происходит (как моя встреча с Киевом), а дело бывает в одном человеке.

Я впервые увидела Киев уже взрослым человеком. Этот город, конечно, поражает: София, холмы, Днепр… Как будто видишь то, что всегда знал – и знал, как свое. Как будто воспоминание – огромной силы. Есть что-то необычайно родное в старом Киеве.

Больше всего и Аверинцева, и меня привлекала ранняя киевская эпоха, Киевская Русь. Это, как известно, общий источник трех восточнославянских культур – и время самого творческого взаимодействия с греческим гением. Мозаики Софии вдохновили Аверинцева на замечательный труд о Софии Премудрости Божией. Меня вдохновили Пещеры… Вы найдете их и в моих стихах, и в прозе.

В одной из ваших книг вы пишете, что учиться на несчастье – обычный и частый опыт, гораздо важней – счастливые уроки. Знаете такую нацию и культуру, которая училась на счастливых примерах?

Человек, естественно, учится и на том, и на другом. Вопрос только, чему учатся в каждом случае. Какая наука важнее. У нас явный перекос в сторону уроков, которые дают разнообразные несчастья и трудности. «Друг познается в беде», например. А в классической идее дружбы – наоборот: друзей соединяет больше всего то, что они радуются радости другого (аристотелевская «Этика»), что у них общие предметы восхищения – разделенное счастье.

Есть целая нация, которую я очень люблю и которая думает о «науке жизни» прямо противоположно нашему – это итальянцы. Кстати, так думал и Пушкин. Помните его мысль: «Говорят, что несчастие хорошая школа: может быть. Но счастие есть лучший университет»?

Я много бываю в Италии. Для итальянцев важная характеристика человека – allegria, веселость, готовность все как бы приподнимать, а не опускать. Если в человеке нет «аллегрии», это нехороший человек, на взгляд итальянцев. Он и сам не радостный, и никого не делает радостным, и жизнь, по которой он проходит, уныла. Человек без «аллегрии» – это почти человек без души, уж точно – без благодарности. «Аллегрия» – заразительная вещь. У нас унылого померкшего человека не назовут плохим. И не считается обязательной для хорошего человека вот эта особая веселость, от которой мир хорошеет.

Умение относиться иронично к себе не поможет?

Ирония – это другое. Если «аллегрия» – вино, то ирония – уксус. Конечно, нехорошо относиться к себе слишком серьезно, лучше – с иронической дистанции. Но ирония всех проблем не решает. Может быть, она сбивает спесь, умеряет завышенные требования к другим. Но ирония ничего не дает и, пожалуй, кое-что отнимает. Простоту, например. В «аллегрию» входит, кстати, и способность удивляться. Есть расхожий стереотип, будто умный человек ничему не удивляется: он такой опытный, его ничем не прошибешь! А Аверинцев любил вспоминать Аристотеля: изумление – это начало мудрости; мудрец тот, кто, несмотря на все, не утратил способности изумляться и восхищаться. Сколько раз дружба с итальянцами у меня начиналась с того, что я глядела на какой-то дом и говорила: «О, как красиво!» Тут же кто-то подходил и замечал: «Синьора понимает!», и дальше начиналась беседа, переходящая в дружбу.


Лет 20 назад Русская православная церковь вызывала уважение. Сейчас это не так. Что должно произойти, чтобы это изменилось?

Это для меня горькая история – то, что происходит в последние годы, особенно в последний год. Из недр православного народа раздаются совершенно людоедские, воровские, страшные голоса. Конечно, такое может только отпугивать. Церковь, слава Богу, состоит не только из них, а видят и слышат со стороны, к сожалению, больше всего таких. Активистов. К тому же они, в отличие от близких мне людей, твердят, что именно они настоящие православные.

Вообще говоря, этого стоило ожидать. Мать Мария Скобцова предсказывала еще в 30-е годы, что, если бы церковь вдруг разрешили и в нее пришел воспитанный по-советски человек, то он бы принес туда с собой свой мир. Так и случилось. Нехристианская жестокость этих «ревнителей», их вечная борьба с «врагом», которым оказались к нынешнему моменту «либералы». И еще то, что мне, может быть, важнее другого, – отсутствие поэзии и красоты в вере этого типа. Тяга к казенному стилю. К «беспощадной борьбе» и жестким регламентациям, как в советской идеологии.

Но поверьте, в церкви и теперь есть совсем другое… Это только начало долгого просвещения, очищения, умягчения людей. Огромная задача.

Остается начать с себя, менять картину мира собой?

Менять? Хорошо бы в нее всматриваться, различать… Картина мира – это не готовая картинка на экране компьютера. Ее каждый раз «еще нет». Жизнь уходит на то, чтобы каким-то образом, хотя бы отчасти угадать «картину мира». Зрелище должно быть поразительное.

Comments

( 2 комментария — Оставить комментарий )
gornyj
7 мар, 2013 18:48 (UTC)
Теперь в ФБ будем чаще встречаться :)))
estera
7 мар, 2013 18:52 (UTC)
Да, будем чаще встречаться!
( 2 комментария — Оставить комментарий )

Обо мне

2017
estera
Полина Ф.

Недавнее

Март 2018
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031

Метки

На этой странице

Разработано LiveJournal.com
Designed by Tiffany Chow